е тянул, ничего интересного не сообщал, вяло ковырял вилкой
  остывший свиной шашлык, жирный, жилистый, пересоленный, и мямлил что-то
  невнятное.
   - Зря ты не взял севрюгу, - заметил Мальков, отправляя в рот ломтик
  свежайшей, запеченной на углях, пахнущей дымком рыбы, - шашлык тебе достался
  неудачный. А у меня севрюга отличная.
   - Все равно мне есть не хочется, - Цитрус отложил вилку, закурил и
  несколько минут тупо смотрел в окно, мимо которого двигались по замерзшей
  грязи ноги прохожих.
   - Давно хотел побывать в этом подвале. Хорошо, что ты меня вытащил,
  сказал Мальков и ловко подцепил зеленую маслину, - у вас, я слышал, был
  партийный юбилей?
   - Ага, - Цитрус рассеянно кивнул.
   - Ну так давай выпьем за здоровье вашей партии, - усмехнулся Мальков и
  поднял коньячную рюмку. - Прозит! Хайль, Цитрус! А ты чего смурной такой?
   Гарик не знал, как лучше приступить к главной теме разговора. Всего час
  назад, на кухне, все казалось так просто и понятно: Мальков выводит его на
  Подосинского, он сообщает Геннадию Ильичу о предательстве Азамата, и
  завязываются между миллиардером и писателем самые теплые, доверительные
  отношения. А сейчас, глядя в голубые, холодные, хитрые Петькины глаза, он
  терялся, не мог подобрать нужных слов. Наконец, ожесточенно раздавив окурок
  в пепельнице, произнес самым будничным, самым равнодушным тоном, на какой
  был способен:
   - Слушай, Петька, ты не знаешь случайно, Подосинский