лько мне еще осталось? Лет десять, спасибо, если
  пятнадцать. Этот последний драгоценный кусок я бы хотел прожить совсем
  иначе. Сидеть в кресле под торшером в маленькой московской квартирке,
  прихлебывать чаек вприкуску с карамелькой и смаковать строчки из "Медного
  всадника" или из "Капитанской дочки". А потом выйти погулять на бульвар, на
  Тверской или на Гоголевский. Знаете, особенно хорошо весной, когда совсем
  сходит снег, высыхает грязь, женщины надевают легкие туфельки, прорезываются
  первые листочки, крошечные, нежные, как молочные зубки у ребенка, и все
  кажется трогательным, беззащитным. А осенью есть короткий промежуток, обычно
  в конце сентября, когда еще совсем тепло, воздух прозрачный, ясный, как душа
  старика, который никому за свою долгую жизнь не сделал больно. Много света и
  покоя, грустная ясность ухода... Господи, о чем я? Простите, - Натан
  Ефимович, опомнившись, смутившись, взглянул в насмешливые черные глаза
  Подосинского, - я разболтался с вами. Вы человек деловой, вам четкость
  нужна. В общем, я хочу домой. В Москву. Это мое условие.
   - Хорошо, - кивнул Подосинский, - я понял вас. Мы подумаем о таком
  варианте. А вы не будете скучать по сыну, по внукам?
   - Разумеется, буду. Но что поделаешь? У них там своя жизнь. Они привыкли.
  Я не сумел, - Бренер допил свой остывший кофе, закурил, - ладно, давайте
  оставим лирику. Мне нужны гарантии.
   - Какие конкретно?
   - Ну хотя бы российский паспорт.