журналистики своей
  рассеянностью, непрактичностью, бестолковыми роковыми романами, и эта
  холодноватая, надменная дама, сверкающая американской вежливой улыбкой,
  уверенная в себе и в своем благополучии, казались существами с разных
  планет.
   - Получилось так, - рассказала Ольга, - что я осталась одна с двумя
  мальчишками-погодками. Я ведь вышла замуж за Гиви Киладзе. Помнишь его?
   Гиви Киладзе учился с ними на журфаке и был безответно влюблен в Ольгу с
  первого по пятый курс. Московский грузин во втором поколении, он вспоминал
  родной язык только тогда, когда хотел кого-нибудь зарезать. А зарезать он
  хотел, как правило, либо Ольгу, либо того, кто смел подойти к ней ближе чем
  на три метра.
   - Понимаешь, страсть-то кончилась быстро. Начался тухлый, полуголодный
  быт. Гиви не мог устроиться на работу, стал пить, притаскивал в дом толпы
  каких-то бродяг, после которых исчезали полотенца и чайные ложки. Всех надо
  было кормить, укладывать спать. У него душа широкая, а я - с пузом, с
  токсикозом... Когда Глебушка родился, он выписал свою двоюродную бабушку с
  гор, как бы помогать мне с ребенком. За бабушкой из горного села приехал
  дедушка, потом дядя, тетя. В конце концов я взяла Глеба и сбежала к
  родителям. Тут начался театр, вернее, драмкружок: "Себя убью, тебя убью!.."
  В общем, помирились. Я тогда твердо верила, что ребенку нужен отец, пусть
  даже сумасшедший, но родной.
   Глеб у меня черноволосый, черноглазый,