ньки. За сценой помещалась крошечная каморка без окон, где все еще
  хранились обломки фанерных декораций.
   Он не позволил ничего трогать в этом зале. Именно здесь он выполнял самую
  трудную, изматывающую работу. И обшарпанный зал, и каторжная работа были его
  придурью. Но теперь он мог это себе позволить...
   Когда-то, очень давно, в другой жизни, ученик пятого класса, пионер Веня
  Волков поднялся на такую же дощатую сцену и спел под звуки старенького
  расстроенного пианино песню времен гражданской войны "Там вдали, за рекой".
  Это было не в московском, а в тобольском Доме пионеров, в таком же старом
  купеческом особнячке, в зале с горнами и флагами, намалеванными на стенах
  масляной краской.
   Семь минут, пока длилась песня, тридцать мальчиков и девочек в маленьком
  зале слушали только его, смотрели на него, невзрачного, тощенького,
  белобрысого Веньку.
   Пел он для одной-единственной девочки, пятиклассницы Тани Костылевой. Он
  вложил в песню все, что чувствовал, глядя на нежное, чуть удлиненное Танино
  лицо, на тонкую, беззащитную шейку, обвитую алым шелковым галстуком. Тогда
  он еще не мог понять, что это были за чувства, к чему потом приведет его
  густой, нестерпимый жар, властно наполняющий все тело, сжигающий сердце и
  покалывающий кончики пальцев.
   Напряженно-печальную мелодию он выводил очень точно, не переврал ни
  единой ноты. Тогда, тридцать лет назад, он еще ничего не понимал в себе
  самом, а теперь вдруг подумал, что было