очка...
   "Когда так радостно и нежно
   Поют ручьи, соловьи..."
   Сейчас они заметят, как сильно он дрожит. Сейчас он встанет и подойдет к
  сцене, поднимется по ступенькам. Правая рука инстинктивно сжала паркеровскую
  ручку с острым золотым пером. Колпачок уже снят, ручка лежит на открытом
  блокноте-ежедневнике. Перо очень острое.
   Девочки пели самозабвенно, они не замечали, как побагровело его лицо, как
  трясется правая рука с зажатой в ней паркеровской ручкой. Четырнадцать лет
  назад под звуки этой же песни он встал и, сделав почти смертельное усилие,
  быстро ушел в зыбкую темноту городского парка, плавно переходящего в
  тайгу...
   Он резко надавил подушечкой большого пальца на острие золотого пера. Оно
  глубоко вонзилось в кожу, но боли он не почувствовал. Кровь смешалась с
  черными чернилами.
   - Достаточно, - глухо произнес он, стараясь унять дробь, которую отбивали
  зубы. - Вы свободны. Уйдите, я устал.
   Когда они ушли, он быстро прошагал в крошечную каморку за сценой, где
  стояли обломки пыльных декораций, оставшиеся от спектаклей пионерского
  драмкружка. Не зажигая света, он запер дверь изнутри и пробыл в пыльной
  темноте, пахнущей старой масляной краской, почти полчаса.
   Секретарша осторожно заглянула в пустой зал, увидела закрытую дверь
  каморки и удалилась на цыпочках. За ее шефом водилось много всяких
  странностей.
   * * *
   В ритуальном зале Николо-Архангельского крематория раздавались громкие,
  надрывные