я тянет.
   - А Полянская?
   - Полянская только про царапины спросила.
   - Так почему ты решила, будто она не верит, что Митя покончил с собой?
   - Мне так кажется... Я не знаю... у меня такое чувство, будто они все
  меня считают виноватой.
   - Ты слышала какой-нибудь разговор? С чего ты взяла...
   - Господи, ну разве это важно, кто что думает? - выкрикнула Катя в
  трубку. - Пусть они думают что угодно и обо мне, и о Мите. Какая теперь
  разница?
   - Ладно, деточка. Не заводись. Я вижу, тебе уже лучше. Сейчас ты положишь
  трубку и пойдешь спать. Ты будешь спать крепко и сладко. Ты заснешь сразу,
  уколешься на ночь и проспишь очень долго. Ты будешь спать долго и крепко, ты
  уже сейчас очень хочешь спать. Ноги у тебя тяжелые, теплые, тебе хорошо и
  спокойно. Положишь трубку, сделаешь себе укол и уснешь. Все. Спать. Укол и
  спать.
   На вялых, заплетающихся ногах Катя дошла до прихожей, где валялась на
  полу ее сумка-мешок. Сейчас она помнила только одно - там, в мешке, есть
  шприц и ампула. Там осталась одна ампула, еще две штуки лежат в ящике
  письменного стола и еще три - в старом футляре от Митиной электробритвы, на
  книжной полке. Футляр стоит на книжной полке, там есть еще три ампулы. Это
  Катя помнила точно, а больше - ничего.
   Ей очень хотелось спать, глаза упрямо закрывались, как у куклы, которую
  положили на спину. Игла никак не хотела попадать куда надо, царапала кожу,
  но совсем небольно.
   Глава 5
   Тобольск, октябрь 1981