одвижные ярко-голубые глаза.
   Он испугался. Неужели он хотел именно этого? Неужели только так можно
  накормить жадного зверя, живущего в его душе? Таня больше не дышит, зато
  сытый зверь может теперь дышать полной грудью.
   Ослепительная непобедимая сила, влившаяся в него сейчас, была жизнью Тани
  Костылевой. Он вобрал ее в себя, впитал всю до капли. Так, и только так он
  мог утолить лютый голод. Иного способа не дано. Она сама виновата, она
  томила и мучила его столько времени, она разжигала в нем ненависть, играла с
  ним в свои мерзкие, лживые, романтические игры...
   Зачем она без конца говорила, будто любит его? Нет никакой любви, все
  ложь и лицемерие. Никто никого не любит. Если он не нужен даже родной
  матери, то какое дело до него этой чужой девочке? Зачем она играла с ним в
  эти игры?
   Он почувствовал, что по щекам текут горячие, горькие слезы. Он плакал от
  жалости, но не к убитой девочке, а к самому себе, маленькому послушному
  мальчику, которого никто не любит и которому все врут. От слез стало легко и
  хорошо. В голове прояснилось.
   Быстро оглядевшись, он натянул на теплое еще тело трусы, поправил лифчик,
  машинально отметив, что белье не порвано. И ссадин на теле нет - во всяком
  случае, при лунном свете незаметно.
   Потом он аккуратно повесил белое платье на ствол поваленной березы, нашел
  и поставил рядом нарядные лаковые туфли. Раздевшись, оставив свои вещи тут
  же, на стволе, он потащил тело к реке, столкнул в воду, прыгнул