аясь утешить себя, она рассудила, что
  все это, пластилиновая боль, невесомое жуткое кружение, лишь страшный сон.
  Ей часто снились страшные сны. Тетя Лиля говорила: встань и умойся холодной
  водой. Раковины в боксе не было, Люсе предстояло пройти по пустому коридору,
  освещенному дрожащими голубыми лампами. Она уже не раз преодолевала этот
  путь ночью, просыпаясь в ледяном поту от страшных сновидений, и знала, что
  там, в синем коридоре, еще страшней, чем во сне. Ночами из-под закрытых
  дверей маленьких палат-боксов сочились всхлипы, стоны, храп, Люся различала,
  как тяжело дышат во сне ее невидимые соседи, как они ворочаются, кто-то
  привязан на ночь к кровати, кто-то обмочился, и утро начнется с сердитого
  крика нянек.
   Она чувствовала людей даже сквозь стены, и если люди были больны,
  несчастны, жестоки, Люсе становилось плохо. Она ничего не могла поделать с
  этим, чужие чувства отражались в ней, как в зеркале, непонятно для чего.
   Зажмурившись, она приподнялась на койке и вдруг поняла, что не было
  никакого сна. Комната плыла наяву, и живот болел наяву. Больничная рубашка и
  простыня оказались темно-красными. Вот в чем дело. Люся плохая, у нее течет
  кровь, она умрет, так ей и надо. Но больничное белье станет грязным, и даже
  матрас, а его нельзя стирать. За это Люсю будут ужасно ругать.
   Кровь текла и не останавливалась. Люся попыталась слезть с кровати, пусть
  лучше течет на пол, его можно помыть. Но голова кружилась, ноги совсем
  ослабли, встать Люся