дто Люся самой себе
  что-то такое сделала.
   - Ее надо было привязывать на ночь! - вопила сестра, сбрасывая на пол
  окровавленную простыню и пытаясь обнаружить припрятанный под матрасом
  осколок стекла или что-то другое, острое, чем могла Люся себя порезать.
   Но ничего такого не было, и, казалось, сестру это разозлило еще больше. -
  И зачем только живут такие уроды? - сказала она санитарам.
   Люся не поняла смысла этих слов, даже не расслышала их за собственным
  криком, но моментально увидела злобу и гадливость в глазах сестры, и от
  этого закричала совсем уж отчаянно.
   Сильнее уколов, сильнее любой боли Люся боялась, что о ней будут плохо
  думать. Злые мысли других людей представлялись ей чем-то вполне конкретным,
  осязаемым, они имели цвет и запах. Злые мысли пахли тухлыми яйцами, рвотной
  кислятиной, а по цвету напоминали то рыжую осеннюю слякоть, то запекшуюся
  кровь. Люся казалась самой себе отвратительной, вонючей уродиной и не хотела
  жить. Она начинала видеть себя глазами чужого злого человека, только так, и
  никак иначе. Ненависть к самой себе моментально впитывалась в кожу, во все
  ткани тела, отравляла, словно ядовитый газ.
   - А кровищи-то, как из свиньи, - покачал головой санитар, - вот, мать
  твою! Только поспать собрался, теперь с этим дерьмом всю ночь колупаться.
   - Нет, а че случилось-то? - флегматично поинтересовался второй. - Откуда
  кровь?
   Наконец явился дежурный врач. Люся билась в руках санитаров из последних
  сил. Она понимала, что все