десь считают ее плохой, ненавидела себя за это
  еще сильней, чем другие, и хотела вырваться, чтобы ударить себя, сделать
  себе, вонючей, отвратительной, еще больней, еще хуже.
   Игла вонзилась так быстро, что Люся не успела ничего почувствовать, крик
  оглушил ее, перед глазами крутилось множество тяжелых шаров наполненных
  черным криком. Люсю подняли, переложили на носилки, она стала совсем слабой
  и почти с облегчением нырнула в знакомую стихию боли. Там ее качали ледяные
  волны, озноб разъедал кожу, как кислота, плавились кости, одиночество
  обретало форму густого вязкого вещества и Люся медленно, мучительно тонула в
  нем, даже не пытаясь выбраться.
   На этот раз укол подействовал особенно сильно. Она потеряла довольно
  много крови, ее организм совсем не мог сопротивляться. В какой-то момент она
  вдруг увидела себя со стороны, толстую растрепанную девочку на каталке. Лицо
  девочки было бледно, глаза закрыты, от виска к щеке текла струйка ледяного
  пота. Эту девочку ненавидели все - санитары, медсестра, врач, который сделал
  укол, и Люся ее тоже ненавидела, затыкала нос, потому что воняло тухлыми
  яйцами.
   Каталку вывезли на улицу, погрузили в машину, взвыла сирена. Люся увидела
  уже откуда-то издалека синие всполохи мигалки, широкое красное лицо
  санитара, бутерброд и банку пива в его руках, мокрый жующий рот, услышала
  приглушенные голоса, смех. Теперь все это не имело к ней отношения. Она
  находилась вовсе не в фургоне "скорой", а сидела с рюкзачком