ежливой улыбке.
   - Илья Никитич, снимите, пожалуйста! - простонала Евгения Михайловна. -
  Ужас какой!
   Бородин принялся торопливо стягивать маску за рога, это оказалось
  сложней, чем надевать. Плотный эластик как будто приклеился к коже.
  Горловина обтягивала шею, как широкая удавка, Илья Никитич долго, мучительно
  возился, тяжело сопел, но продолжал размышлять вслух. Сквозь черную ткань
  голос его звучал глухо и сдавленно:
   - Не понимаю, как можно добровольно напялить на себя такое, да еще летом,
  в жару. Пусть ночь, но все равно ведь душно. Черт, никак не слезает...
  Возможно, он сделал это просто для маскировки. В пустом ночном дворе, при
  ярком свете, лунном и фонарном, ворошил клубки и, чтобы не убегать сразу,
  если кто-то появится, напялил эту дрянь. Нет, он совершенно больной.
  Интересно, он искал какую-то конкретную вещь? И откуда он знал, что искать
  надо именно в клубках? Нашел или нет?
   - Илья Никитич, вам помочь? - забеспокоилась Руденко, - может, там есть
  застежка сзади, на затылке?
   - Нет, ну я же как-то умудрился натянуть эту дрянь! Уф... Все. Как хорошо
  жить на свете! - Бородин наконец справился, и перед Евгенией Михайловной
  предстала его раскрасневшаяся круглая физиономия с лохматыми седыми бачками
  и сверкающими, смущенными голубыми глазами. - Простите, это было глупо. Сам
  не знаю, зачем я это сделал. Как будто побывал в шкуре сумасшедшего ублюдка,
  и самое обидное, что все равно ничего про него не понял.
   - Зато сейчас так