действительно все очень
  странно. Понимаете, в ней есть то, что заставляет меня сомневаться насчет ее
  сиротства и детдомовского детства.
   Илья Никитич открыл было рот, чтобы спросить, не слишком ли много
  сомнений, но глубоко вздохнул и промолчал. Они встали, направились к метро,
  Евгения Михайловна продолжала говорить:
   - С этой девочкой все не так. В ней нет ни капли агрессии. Она всех
  любит, всем сопереживает и это не игра. Она, что называется, не от мира
  сего, безответная жертва, и я не понимаю, как такое существо могло вырасти,
  выжить в жутких условиях казенного детского учреждения. Я бы даже сказала,
  она очень домашняя девочка, доверчивая, открытая, ласковая.
   - Но сироты тоже бывают такими, - неуверенно заметил Илья Никитич.
   - Редко. А уж сироты с умственной отсталостью - почти никогда. Больной
  разум корыстен, грубо корыстен. Ему трудно справиться с жизнью, он зациклен
  на самом себе, на собственном "я", напрочь лишен сопереживания. Другие люди
  интересуют его лишь постольку, поскольку могут быть для него вредны или
  полезны. А Люся остро чувствует малейшие оттенки настроения окружающих, и
  это отражается у нее на лице. Она глубоко сопереживает всем, кто находится
  рядом, независимо от того, как этот человек к ней относится. У нее все
  добрые, хорошие, ей всех жалко. Эй, господин следователь, - Евгения
  Михайловна резко остановилась и взглянула Бородину в глаза, - вы не знаете,
  зачем я вам это рассказываю?
   - То есть? - удивленно