ивленно заморгал Илья Никитич.
   - Ну, вам разве интересно выслушивать подробности о психическом складе
  Люси Коломеец?
   - Погодите, Евгения Михайловна, я все-таки не понял вопроса. Почему вы
  вдруг стали сомневаться, интересно ли мне? - В голосе его ясно прозвучала
  обида, доктор Руденко мигом почувствовала это, взяла его под руку,
  улыбнулась и тихо произнесла:
   - Извините. Я, вероятно, просто отвыкла общаться с людьми, которые умеют
  слушать. Ну ладно. В таком случае, я продолжу. Поскольку Люся как бы вся на
  ладошке, ее эмоции обнажены, я уже во время первой нашей беседы стала
  различать, когда она говорит правду, а когда лжет. Лгать Люся не умеет, она
  честно, добросовестно повторяет то, что ей внушили, и, вероятно, молчит о
  том, о чем ей было ведено молчать. Но самое интересное, что она повторяет не
  только чужие слова, но и интонации. Например, когда она говорит: я убила
  тетю Лилю, у нее меняется голос и выражение лица. И когда замолкает,
  перестает отвечать на вопросы, становится как бы другим человеком, мысленно
  перевоплощается в того, кто ей велел молчать, причем для нее это мучительно.
  Я понимаю, что это нам с вами ничего не дает. По Люсиному выражению лица
  невозможно составить словесный портрет убийцы.
   Они уже вошли в метро. На эскалаторе Бородин стоял ступенькой ниже,
  глядел на Евгению Михайловну снизу вверх и вдруг выпалил:
   - Могу я пригласить вас гости? Она быстро взглянула на часы,
  пробормотала:
   - Ну вот,