сильным, курить, пить портвейн, травить
  оглушительно похабные анекдоты. Он был толстым, неуклюжим, застенчивым
  мальчиком со скрипочкой. А хотел быть поджарым, ловким пацаном, настоящим
  дворовым пацаном, которого все знают, уважают и боятся.
   Лет в двенадцать он начал таскать у матери сигареты, но курить в
  одиночестве на балконе было неинтересно. Тошнило, кружилась голова,
  приходилось идти на сложные ухищрения, чтобы родители не заметили, и
  трястись от страха, что все-таки заметят. В родительской спальне, перед
  зеркалом, он пытался выработать особенную, вкрадчиво-расхлябанную блатную
  походочку. Приспускал штаны, подволакивал ноги. Корчил рожи, копируя
  надменно-томную гримасу, с которой матерились и сплевывали сквозь зубы его
  ровесники, дворовые боги. Глотал лед, чтобы голос стал хриплым. Глядя в
  глаза своему растерянному отражению, произносил витиеватые матерные тирады.
  Шариковой ручкой рисовал на груди кресты и черепа. Тер наждаком костяшки
  пальцев, имитируя последствия удачного удара кому-то в зубы.
   Огромное, трехстворчатое зеркало было немым свидетелем отчаянных одиноких
  представлений. Толстый мальчик часами выделывался перед ним, вместо того
  чтобы общаться со скрипкой. Зеркало видело и те позорные минуты, когда
  стрелки часов подползали к восьми, и мальчик метался в панике, стирая плевки
  со светлого паласа, пасту шариковой ручки со своего тела, прижигая
  одеколоном стертые до крови костяшки, хватался за