крипку, которая валялась
  тут же, на родительской кровати, и, суматошно водя смычком по струнам,
  уносился к себе в комнату. Мать всегда возвращалась к восьми. У нее был
  удивительно чуткий слух, она еще на лестничной площадке улавливала голос
  скрипки, и если слышала, что мальчик занимается, входила в квартиру с
  улыбкой, весь вечер оставалась ласковой и какой-то даже трепетной по
  отношению к сыну.
   Всякий раз, когда приходили гости, мать, дождавшись подходящего момента,
  произносила небрежно, как бы между прочим:
   - Олежик, ты нам сыграешь? Он ненавидел себя за то, что не мог сказать:
   "Нет, мама". Он скромно опускал глаза, кивал, доставал из футляра
  проклятую скользкую деревяшку и с пылающими ушами, с мокрыми подмышками
  выходил на середину гостиной. Гости почтительно затихали. На лицах читалось
  умильное внимание. Даже те нестерпимые звуки, которые издавало маленькое
  чудовище в его потных руках, не сдували со взрослых лиц серьезного
  выражения. Они покорно слушали, терпели, потом хлопали в ладоши и
  одобрительно кивали: "Да, очень музыкальный мальчик".
   В седьмом классе он сжег скрипку. Это была тонкая, заранее продуманная
  операция. В кладовке нашел бутыль с керосином, замотал горлышко с ненадежной
  пробкой полиэтиленовым мешком, затянул аптечной резинкой, потом еще завернул
  в газету. Главное, чтобы из его сумки впоследствии не воняло керосином. У
  матери был великолепный нюх.
   Вместе с керосином он положил в сумку