йна неумолимо иссякали,
  деревенский магазин был далеко и открывался только утром. А у Олега имелось
  две поллитровые бутылки польского мужского одеколона, которым снабдила его
  мама, предвидя гигиенические проблемы.
   Лена ни слова не сказала про одеколон. Она вообще не сказала ни слова.
  Все происходило в полнейшей тишине, если не считать пьяного пения под гитару
  за стенкой, и только чуть позже долгожданная церемония озвучилась хриплым
  шепотом и тяжелыми, сдавленными стонами.
   От Лены пахло потом, табаком и перегаром. Она раздела его проворно, как
  опытная сиделка парализованного больного. Тело его покрылось мурашками,
  температура в пионерских палатах не превышала плюс десяти градусов. Простыни
  были влажными. Он не сразу понял, что сейчас, сию минуту, с ним происходит
  именно то, о чем он давно и отчаянно мечтал, то, что он так подробно, так
  страстно описывал на бумаге. Правда, в главной роли выступал не он, а его
  партнерша. Она брала его, почти насиловала, грубо, властно, умело. У нее был
  богатый опыт, она хриплым отрывистым шепотом командовала, что ему делать,
  как повернуться, как двигаться. Он подчинялся. От нее исходил огненный,
  животный жар. Казалось, влажная простыня тихонько задымилась под ними.
  Корчилась и погибала в веселом огне проклятая девственность Олега Солодкина,
  как когда-то сгорала на стройке его маленькая невинная скрипочка.
   Конечно, ему хотелось, чтобы все произошло совсем иначе. Была одна,
  заветная девочка Маша, которую он