ешочки с лавандой в квартире Лилии
  Коломеец, он опять вспомнил рыжую первоклашку с ее аккуратными косичками и
  голубыми бантиками.
   Июньские сумерки отливали дымчатой капроновой голубизной. Илья Никитич
  брел не спеша по рыхлому сероватому ковру из тополиного пуха, щурился на
  огненное закатное солнце, висевшее между двумя белыми девятиэтажками, и
  пытался подвести хотя бы приблизительный итог.
   Прошло трое суток. Психологический портрет предполагаемого преступника,
  сложившийся у него в голове, был замешан на пьяном бреде бомжихи Симки и на
  его, следователя Бородина, личных эмоциях, а не на фактах и здравом смысле.
  Какие могут быть факты, какой здравый смысл, когда речь идет об огненном
  звере с красненькими рожками и поросячьим голосом? Между прочим, матерно
  визжать могла и девочка Люся. Другое дело, если бы бомжиха
  засвидетельствовала, что у зверя был глубокий бархатный бас. Вряд ли Люся
  сумела бы материться мужским голосом. А вот напялить на голову шапку-маску -
  это было ей вполне по силам.
   За трое суток не удалось выяснить, где именно училась и жила Люся, кто
  такая "мама Зоя". Было похоже, что на Люсю Коломеец нигде не заведено
  медицинской карты. Кроме свидетельства о рождении, не имелось никаких
  документов на больную девочку, ни в одном из московских психдиспансеров она
  не стояла на учете. С рождения и до сегодняшнего дня она была прописана в
  квартире своей тети Лилии Анатольевны Коломеец.
   Когда-то там жили мать