шь. Он знал и не обижался. Однажды даже объяснил на планерке,
  что это погоняло вполне соответствует старому доброму блатному принципу.
  Урки всегда старались подбирать друг для друга контрастные клички. Толстяка
  величали Скелетом, лысого Кудрявым.
   Стас попытался прочитать на приветливом лице Плеши хоть какую-то
  информацию, например, была ли здесь милиция, обсуждалось ли уже убийство
  шофера Гоши, но, разумеется, на лбу отставного майора ФСБ ничего написано не
  было.
   Черные блестящие глаза смотрели на Стаса чрезвычайно внимательно. Он
  отвел взгляд и уставился на свой замшевый ботинок.
   - Я не знаю, с чего начать, - произнес он, хрипло откашлявшись, - папа,
  сядь, пожалуйста. Мне очень тяжело говорить, когда я вижу только твою спину.
   Генерал резко развернулся и уставился на Стаса совершенно безумным
  взглядом.
   - Ты, сучонок, соображаешь, что творишь?! - крикнул он, ничуть не
  стесняясь Плеши. - У матери приступ астмы, у меня сердце, язва, а ты не
  удосужился даже позвонить! Ты знаешь, что Гошку убили?
   - Папа, сядь, успокойся, - прошептал Стас, чувствуя, как его начинает
  колотить дрожь, - я ничего не понимаю, когда ты так кричишь.
   - Убили Гошу, шофера твоего, в твоей машине. Застрелили в упор, в лоб,
  пока он ждал тебя, поганца, у ресторана. - Владимир Марленович, пыхтя,
  рухнул в кресло и спросил уже более спокойно:
   - Где ты провел ночь?
   - У подруги, - Стас судорожно сглотнул,