дымкой, он по-хозяйски
  подошел к бару, достал бутыль "Наполеона", поставил на стол. - Давайте, что
  ли, помянем Гошу.
   Плешь кивнул, разлил коньяк по рюмкам. Они с генералом выпили, Стас
  только пригубил.
   - Пусть земля ему будет пухом, - сказал Плешь, затем откашлялся в кулак и
  добавил уже другим тоном:
   - Значит, вы, Владимир Марленович, не исключаете, что это могло быть
  просто совпадением?
   - Гоша там, в ИТК, сожрать себя не дал, - пробормотал генерал, морщась от
  коньяка, - возможно, какая-нибудь зверюга здесь до него добралась. Он ведь
  их люто ненавидел, уголовничков, даже взыскания имел за превышение служебных
  полномочий.
   - Кто? Гоша?! - вскрикнул Стас, опомнившись.
   - Да, - кивнул Плешь, - это здесь, в Москве, он был добродушный,
  спокойный, а там часто срывался. Могли ему отомстить, могли а запросто. Ваш
  отец его из такого дерьма вытащил, что лучше не вспоминать.
   - Не надо, - кивнул генерал, - о покойном или ничего, или хорошо.
  Впрочем, неизвестно, грех ли это. В ИТК под Архангельском среди осужденных
  ангелов не было. Я, если хочешь знать, приставил его к тебе потому, что он
  за своего мог глотку перегрызть. Я таким верю. Вот и получилось, что он как
  будто заслонил тебя собой. Его убили, а ты жив.
   Стас низко опустил голову и сжал ладонями виски. Генерал посмотрел на
  сына с тоской и жалостью. Явилась секретарша с подносом, но никто не стал
  пить кофе.
   Стас пожаловался на головную