етно, чтобы на убой. Ты похудела. - Это от тоски по дому,
  - улыбнулась Юля. - Слушай, тебе его совсем не жалко?
   - Кого? Папашку моего? - Шура со звоном отложила ложку и фальшиво
  расхохоталась. - Ой, мамочка, я умираю! Нам вот с тобой больше поговорить
  совершенно не о чем, да?
   - Ты мне только ответь - совсем не жалко? И мы сразу сменим тему,
  хорошо?
   - Нет, мамочка. Мне его не жалко ни капельки. Я, в отличие от тебя, не
  считаю его несчастным и больным. Если он и свихнулся слегка, то
  исключительно по собственной инициативе. Он не мог пережить, что ты
  талантливее его, что ты больше зарабатываешь, что ты сильная, красивая,
  самостоятельная.
   - Перестань. Он тоже далеко не бездарь и не урод, - поморщилась Юля, -
  просто его так воспитали с детства, ему внушили, что настоящая женщина
  должна сидеть дома и полностью зависеть от мужа.
   - Ага, он не виноват. У него было трудное детство! - Шура почти кричала,
  щеки ее налились жарким румянцем. - Знаешь, мамочка, как это называется?
   Зависть! Самая обыкновенная, пошлая, мерзкая зависть. У него не
  получилось стать классным хирургом, а ты сумела, и он здесь орал, что на
  самом деле ты просто спишь с Мамоновым, поэтому тебя взяли в клинику и
  платят такую высокую зарплату.
   - Так, Шура. Все. Пора действительно менять тему, - тихо произнесла Юля,
  - расскажи, как у тебя дела в школе.
   - Хорошо! - рявкнула Шура и опять схватила