остановилась, достала из кармана плаща
  сигареты. Огонь никак не вспыхивал на ветру. Он взял у нее зажигалку, сложил
  шалашик из ладоней и дал ей прикурить.
   - Ну да, конечно. В прошлом. Теперь я стал красавцем, впору сниматься в
  кино! Премного вам благодарен. Можно мне сигарету?
   - Нельзя. Вы вышли дышать воздухом. И вообще вам сейчас не следует
  курить.
   При каждой затяжке происходит маленький спазм сосудов, кровь хуже
  циркулирует и, следовательно, все медленнее заживает.
   - Да ладно вам, Юлия Николаевна. Во-первых, мне дела нет, как скоро я
  выйду отсюда. Не мои проблемы. А во-вторых, на мне все заживает как на
  собаке.
   - Ну ладно. Если очень хочется, одну можно, - она протянула ему пачку, -
  скажите, вы до сих пор меня не простили?
   - Я? Вас? - Он бы засмеялся, но опять вместо смеха получилась икота. Она,
  в отличие от доктора Аванесова, не приняла эти утробные звуки за сдавленные
  рыдания и улыбнулась.
   - Ничего, очень скоро вы сможете смеяться, как все нормальные люди.
   Правда, я не знаю, что смешного в моем вопросе.
   - Неужели вам, Юлия Николаевна, есть дело до того, простил я вас или
  нет?
   Какая вам разница? Я ведь никто. Меня усыпили, как лабораторную крысу,
  ничего не объясняя, а потом, когда я проснулся с забинтованным лицом, стали
  плести невесть что. Они даже не потрудились придумать более или менее
  достоверную ложь.
   Он говорил невнятно, но достаточно громко. Они не