за собственную истерику, и жаль одеяльца,
  единственной вещи, которая осталась от Сережи. Но главное, она не понимала,
  как говорить об этом со Стасиком и говорить ли вообще.
   Она затылком почувствовала его взгляд. Он давно не спал, но стоило ей
  повернуться, тут же закрыл глаза.
   - Сынок, зачем ты это сделал? - ласково спросила она, присела на край
  кровати и погладила его по голове.
   Он продолжал притворяться, что спит.
   - Я не буду тебя ругать, наказывать, только скажи, зачем?
   Он, не открывая глаз, повернулся к стене и накрылся с головой. Несколько
  минут она просидела рядом с ним молча, потом отправилась за веником и
  совком, собрала ошметки своего сокровища, прибрала в комнате, выключила свет
  и тихонько прикрыла дверь.
   Утром, после завтрака, она повторила свой вопрос. Шестилетний Стасик
  смотрел на нее совершенно взрослыми стеклянными глазами и недоуменно пожимал
  плечиками.
   - А что случилось, мама? Какое одеяльце? Нет, я ничего не знаю.
   В трамвае, по дороге в сад, он устроил жуткую истерику, упал на грязный
  пол в проходе, стал колотить ногами и орать. Наташа решила показать его
  детскому невропатологу. Доктор посоветовал ей забрать ребенка из сада и,
  если средства позволят, нанять няню.
   С тех пор прошло тридцать лет. Когда Наталья Марковна увидела разодранный
  матрац, клочья фотографии, она отчетливо вспомнила историю с лоскутным
  одеяльцем. И почти не удивилась, что на все ее вопросы