акую-то яркую пластиковую карточку, но Юля даже на нее не взглянула.
   - Пожалуйста, пересядьте за соседний столик, - сказала она так жестко,
  как могла.
   - Нет, ну а почему? Вы хотя бы объясните, почему? - голос его стал
  немного странным, каким-то тягучим, нищенским, и Юля уловила легкий
  кавказский акцент.
   - Я не желаю с вами разговаривать. Не желаю, и все, - она загасила
  сигарету, поднялась и увидела Шуру, которая направлялась к ней с нагруженным
  подносом.
   - Мам, ты куда?
   - За другой столик. - Юля ловко подхватила стакан, готовый упасть с
  подноса, и повернулась к юноше:
   - Если вы не отстанете, я позову охрану.
   - Нет, ну чего такое, а? Я вас разве обидел? Я только хотел спросить,
  всего пару вопросов задать. Вы делали операцию певице Анжеле, она звезда,
  короче, наши читатели интересуются, почему, чисто по-человечески нельзя
  поговорить?
   Он уже поднялся, забыв свой кофе, пошел прямо на них, и как будто
  рассеялась вокруг него дымка, Юля увидела, что лицо совершенно бандитское,
  на пальцах массивные перстни, очки с простыми стеклами, без всяких диоптрий,
  а в миндальных восточных глазах ледяная уголовная наглость.
   Шура между тем поставила поднос, тихо бросила: "Мам, я сейчас!" - и
  исчезла в неизвестном направлении.
   - Я вам сказала, уйдите! повторила Юля, отступая назад, к стене.
   Но он продолжал надвигаться, уже молча, и его непристойные черные усики
  шевелила блатная