, если он изуродует меня навсегда, я все равно не стану жить, так что
  пусть сдает. Мне будет уже без разницы!"
   Домработница Милка осторожно намыливала ей спину губкой и поливала
  тоненькой струйкой из душа, стараясь не намочить повязку.
   - Сделай погорячей, холодно, - сердито рявкнула Анжела.
   - Нельзя. Пойдет пар.
   - О Господи, как же мне все это надоело! Хватит. Давай полотенце.
   Милка бережно завернула ее в махровую простыню.
   - Сейчас согреешься.
   Но согреться Анжела не смогла даже в постели, под двумя одеялами. Чем
  яснее вспоминала она подробности своих разговоров с доктором Тихорецкой, тем
  беспощаднее колотил ее озноб.
   "Идиотка... я же ей практически все рассказала. Зачем? Я так классно вела
  себя с ментами, со следователем, с теткой, которая приходила в больницу под
  видом врача. А тут сорвалась, как последняя кретинка. Спрашивается, кто меня
  тянул за язык? Как будто я забыла, какая у Шамки интуиция?! Он по запаху, за
  тысячу километров, может угадать человека, который владеет опасной для него
  информацией. Когда он в самом начале позвонил Юлии Николаевне домой в
  половине четвертого утра, он не ей угрожал, а мне. У него не возникало
  никаких опасений насчет следователей, ментов, чекистов. Но он заранее знал,
  что я раскисну наедине с доктором, который согласится мне помочь".
   Анжела давно заметила это свое дурацкое свойство: пока на нее давили,
  пока с ней хитрили, она держалась молодцом. Но стоило