она вопит, что все
  бессмысленно, я скоро сдохну и жалкий остаток жизни сводится для меня к
  трубке с мешочком для испражнений, к дикой безнадежной боли. Но сегодня
  ночью до меня вдруг дошло, что эта реальная потаскуха с голым задом - не
  единственная правда. Она вообще никакая не правда. Есть нечто совсем другое.
  Я подумал: что же? Где альтернатива? И вспомнил, как упрямо ты повторяла,
  что умерший ребенок жив. Вот эта твоя вера и есть единственная надежная
  реальность. А все остальное - только личина. Наташа, я хочу попросить, если
  хватит сил у тебя, ты не верь, что я умираю, что я умер. Как тогда, тридцать
  шесть лет назад, с Сережей.
   Наталья Марковна молча встала, подошла к полукруглому окну, расправила
  легкие занавески, несколько секунд стояла, глядя на линию горизонта,
  отделявшую море от неба, ровную, словно ее чертили по линейке.
   - Ты мог бы не просить меня об этом, Володя, - сказала она, не
  оборачиваясь,. - я не верю, что ты болен безнадежно. Я знаю, что ты не
  умрешь.
   Владимир Марленович закрыл глаза, осторожно перевернулся на правый бок,
  глухо откашлялся и произнес:
   - Наташа, я посплю немного, пока действует лекарство.
   Наталья Марковна прикрыла окно, задернула занавески, вернулась к кровати,
  села на краешек, тронула губами его висок, потом тяжело поднялась, еще
  несколько минут постояла. Глаза ее оставались сухими. За все это время ни
  слезинки. О своей астме она забыла и