бас говорил что-то
  по-немецки. Стасу хотелось орать и биться головой о белоснежную кафельную
  стену.
   "Веревочка, да мыла кусок", - слышалось ему в сочетании невинных звуков
  немецкой речи.
   Дверь сильно дернули.
   - Занято! - завопил он по-русски и тут же опомнился, произнес уже
  спокойнее, по-английски:
   - Окъюпайд!
   Опустив крышку унитаза, он сел и принялся расстегивать пуговицы рубашки.
   Руки сильно дрожали. Наконец ему удалось раздеться до трусов. Он бросил
  брюки на крышку, из кармана с диким звоном выпали ключи от "Опеля", который
  ждал его на стоянке. Вместе с ключами полетела на пол какая-то бумажка. Он
  поднял, развернул, и у него потемнело в глазах.
   "Ты, Герасимов, глупая обезьяна, пойдешь в прокуратуру и чистосердечно во
  всем признаешься, заявление напишешь, как положено. Тебе поверят, потому что
  есть свидетель".
   Блокнотный листок в клеточку. Почерк крупный, четкий. Лиловые чернила.
   Никакой подписи и даже никаких конкретных угроз. Зачем угрозы? Без них
  все ясно.
   - Сумасшедший ублюдок! - громко, жалобно простонал Стас. В дверь
  постучали, и немецкий бас участливо спросил:
   - Эй, с вами все в порядке?
   Стас ответил, что все о'кей, принялся запихивать в сумку штаны, рубашку,
  быстро напялил на себя шорты, футболку, кепку, спустил воду, вышел из
  кабинки, перед зеркалом надвинул кепку до самых бровей.
   По дороге к автостоянке и потом, на трассе, он тихо вскрикивал всякий
  раз,