ю себе во всем,
  пожалуйста, посмотрите на эти страшные синяки под глазами, - клокотала
  пациентка.
   - Это не синяки, это жировые грыжи...
   Полковник сунул в рот очередную сигарету и полностью вырубил звук.
   - Куда? - тоскливо спросил его Николай.
   - Откуда я знаю? - так же тоскливо ответил полковник.
   - Вы можете сами сообщить об этом Владимиру Марленовичу?
   - Нет. Мне некогда, - рявкнул он в трубку, - вы его упустили, вы и
  сообщайте! Всего доброго.
   - Подождите, Михаил Евгеньевич, я не могу сказать ему это по телефону.
   Надо как-то подготовить, что ли... Владимир Марленович очень тяжело
  болен, его сейчас надо беречь, вы все-таки здесь, вы можете к нему
  подъехать...
   - Меня тоже надо беречь! - заорал Райский. - Звоните сами!
   - У Владимира Марленовича неоперабельный рак желудка, - тихо проговорил
  Николай, - ему остался месяц, не больше.
   Полковник так ожесточенно тер переносицу, что нос покраснел и кожа
  шелушилась.
   - Рак? - тупо переспросил он. - Месяц?
   - Да. Если бы не это, я бы, конечно, позвонил сам, я знаю, тут только моя
  вина, но...
   - Хорошо, я съезжу к нему, - упавшим голосом пообещал Райский и положил
  трубку.
   Несколько минут он сидел, прикрыв глаза и глотая тошнотворный табачный
  дым. Он так увлекся идеей поймать Исмаилова, что почти забыл о первопричине,
  о яблоке раздора, обожаемом и единственном генеральском сыне, на защиту
  коего были выданы ему деньги.