сижу/не дышу, и все мне видно. Прожектор горит, светло как днем.
  Машу я сразу узнал. Короче, идет она, быстро так, а ты за ней. Она тебе
  говорит:
   "Отвяжись, Герасимов, катись отсюда". Ты ее уламываешь, канючишь, мол, то
  да се, жить без тебя не могу, за тобой приехал, больной, с температурой,
  давай, поехали, мол, ко мне, дома никого, только нянька старая, глухая, и
  плюнул ты на них на всех. А она тебе: "Герасимов, ты что, не понял? Ты мне
  надоел с твоей температурой! Отвяжись, глупая обезьяна". Она как раз к
  котловану подходила, тут ты кинулся на нее, схватил за плечи, стал трясти и
  орать, чтоб она не смела так говорить и никогда не называла тебя глупой
  обезьяной. А она рассмеялась тебе в лицо и еще раза три повторила:
  "Герасимов, ты глупая обезьяна!" И попыталась вывернуться из твоих рук. Ты
  ее пихнул, резко так. Она легонькая, как птичка, отлетела к краю котлована и
  прямо туда. Я слышу удар, глухой, жуткий и крик. Она крикнула, но слабо
  совсем. Пока падала, понять не успела, а там уж ее сразу, насквозь. Ты
  шагнул к краю, глянул вниз. Минуту всего смотрел, а потом драпанул к
  станции. И все. И нет тебя.
   Подхожу я, гляжу, она там лежит и дергается, словно ток через нее
  пропускают, - старик зажмурился, тряхнул головой, - я же ее маленькую знал,
  видел, как ее здесь в коляске возили. Спускаюсь туда и сам не соображаю, что
  делаю. Сначала хотел вытащить из нее железку, потянул и понял