л - нет, не
  выйдет.
   Это штырь, арматура, торчит из плиты. Попробовал поднять, перевернуть,
  тоже не получилось. Сколько возился там с ней, не знаю. Опомнился, смотрю,
  сам-то весь в ее кровянке. А ей уж не поможешь. Отходит она. Я говорю,
  прости меня, Машенька, я ж человек судимый, меня сразу заметут. Тут Палыч
  прибегает, ну, то есть тогда еще Юрка Михеев. Я едва заныкаться успел, а
  уйти все не могу, думаю, вдруг все же спасут? Он кричит, бьется над ней,
  мечется, кинулся за помощью, привел народ к котловану, опять к ней спустился
  и все голову ей держал, будто она еще что-нибудь чувствовала. В общем дальше
  понятно, общий шухер, менты. Я, конечно, смылся по-тихому, но потом в себе
  долго грех этот нес. Когда узнал, кого осудили, думал даже пойти в ментовку
  и все рассказать, что видел. Но куда мне? Какой я свидетель? Понятное дело,
  не поверят, а еще и заметут наверняка. Я ж туда воровать залез. А потом мы с
  Юрой, то есть с Палычем, оказались в, "Наркозе", в больничке, на соседних
  койках.
   Старик замолчал. Было слышно только его тяжелое, хриплое дыхание. Он уже
  не смотрел на Сергея. Глаза его беспокойно шарили по столу, - Нет, Лещ, -
  покачал головой Михеев, - утром я тебе не налью. Вон молочка выпей и съешь
  что-нибудь.
   - А как же? - старик всхлипнул и шмыгнул носом. - А за Машеньку-то? Чтоб
  земля ей пухом... Налей, Палыч, душа горит, сил нет.
   - Все, иди, старик, отдыхай.
   Охранник бережно подхватил Леща под