ка его занесена для смертельного удара. Еще
  секунда, и он расшиб бы ребром ладони деревянную раму приоткрытого окна.
  Окно поскрипывало от легкого ветра, в стекле причудливо отражались тяжелые
  сосновые ветви, подсвеченные полной луной.
   Ему приснилось, как у него на глазах пытают старлея Колю Курочкина. До
  утра он больше не мог сомкнуть глаз. За завтраком он косился на соседей,
  ожидая, что кто-нибудь спросит, чего это он орал во сне и скакал по комнате.
  Но никто не спросил.
   День начался и продолжился, как обычно. Сергей старался измотать себя
  тренировками, но, качая мышцы, обливаясь потом, он вдруг ясно услышал голос
  капитана Васи Громова. Вася хрипло напевал блатную песенку: "Скольких я
  зарезал, скольких перерезал, сколько милых душ я загубил..." В последнюю
  неделю плена капитан Громов постоянно бормотал что-то. Насупившись,
  декламировал стихи Некрасова, которые учил в младших классах школы, иногда
  матерился уныло и невнятно, а то начинал молиться, так горячо и жалобно,
  что, казалось, Господь не мог его не услышать.
   Капитана Громова уже не было на свете, но хриплый голос жил. Сергей
  слышал его отчетливей, чем голоса офицеров, находившихся рядом с ним в
  спортивном зале. Он продолжал качать пресс, он заставил себя не зажимать
  уши, не закрывать глаза и не орать, как смертельно раненное животное. Он
  молча, сосредоточенно качал пресс.
   Дело не в крови, которая била пульсирующей