перерубленных
  артерий, и даже в хрустящем, крякающем звуке, который сопровождал падение
  топора на оголенную шею. Да, кровь долго еще стояла темно-красной пеленой
  перед глазами, и звук стоял в ушах несколько недель, но дело в другом. Лицо
  человека, казнившего сначала старлея Курочкина, потом капитана Громова, было
  строгим и сосредоточенным, как если бы он рубил дрова и боялся попасть себе
  по пальцам.
   Он старался казнить правильно. Красиво. Он щеголял мастерством,
  размеренностью, точностью движений. Зрителей было много. Собрался весь
  отряд, чтобы посмотреть.
   Принесли видеокамеру и все засняли.
   Они вообще любили снимать. Не только пытки и казни, но самих себя - как
  они едят, как тренируются, как празднуют свои праздники, жарят шашлык из
  молодого барашка, как молятся перед боем, перед пытками, перед сном.
   Сергей медленно, тяжело подтягивался на турнике и еще медленней
  опускался, десять раз, пятнадцать, двадцать. Глаза были залиты потом, и в
  радужной соленой пелене возникло лицо человека, который казнил старлея и
  капитана. Оно проступало так отчетливо, что были видны морщины между
  толстыми подвижными бровями, широкие поры на смуглой грубой коже, глаза
  оттенка ржавчины, алый лопнувший сосуд в углу, на глазном белке. Майор
  Логинов видел все так ясно, словно находился не в спортивном зале, а сидел
  на земле у дерева, под бледным ноябрьским небом, неподалеку от сожженного
  горного