к более
  успешным коллегам. Стоило при ней произнести какое-нибудь популярное имя, и
  ее смуглое подвижное лицо становилось землистым, черные глаза остро
  прищуривались, пухлый вишневый рот сжимался в ниточку. Эвелина разражалась
  хриплым отрывистым монологом, беспощадно разоблачала жульнические ухищрения
  литературных счастливцев, и так искренне, так страстно страдала из-за чужих
  успехов, что иногда дело кончалось сосудистым кризом.
   Стас не читал ни строчки из романов своей подруги. Он вообще ничего не
  читал, кроме журналов по дизайну и компьютерной графике. Но ему нравилось
  иногда от скуки злить Эвелину, он произносил имя какого-нибудь успешного
  автора и наслаждался маленьким спектаклем. Впрочем, даже если он не
  произносил никакого имени, то разговор все равно сползал к проблемам
  массовой литературы.
   Так случилось и сейчас.
   - Да, кстати, - промокнув салфеткой губы, хрипло пропела Эвелина, - я тут
  как-то случайно включаю телевизор, а там сидит этот лысый боров и
  рассказывает, как его обожают читатели, сколько писем ему пишут, как на
  улице узнают, а он, бедняжка, видишь ли, устал от собственной бешеной
  популярности. Врет, скотина такая, честно глядя в камеру своими свинячьими
  глазенками, врет, зараза, в прямом Эфире.
   - А что ты от него хочешь? Он бездарная сволочь, читать его совершенно
  невозможно, - кивнул Стас, хотя понятия не имел, о ком идет речь.
   Эвелина забыла о кофе