порить.
   - Но я люблю детей, - стиснув зубы, возразила она.
   - Своих? - издевательски парировала Инна Менделевна, вертя в руках огрызок карандаша, валявшийся на столе. - Своих детей? Своих все любят.
   - Нет, - вспыхнула Марина. - Зачем вы все переворачиваете? Я люблю не только своих детей. Других тоже. Я люблю всех хороших детей.
   - А! А! - торжествующе просияла Збарская и облила Марину таким взглядом, который появляется у следователя в тот момент, когда преступник неосторожно признается в совершенном злодеянии. - Вот вы и сказали сами! Вы любите хороших детей! Вот где гнездится педагогическое зло! Легко любить хороших детей, они такие милые мордашки. А кто будет любить плохих? Об этом-то вы все и не думаете совсем! Как будто плохие не нуждаются в любви.
   На Марину иногда "накатывало", она знала за собой такую особенность. Когда что-нибудь особенно возмущало, она могла вдруг взять да и наговорить с отчаяния лишнего. В тот момент с ней случилось что-то вроде этого. Выслушав вздорные обвинения Збарской, Марина внезапно вспыхнула и, сжавшись всем телом, как будто перед прыжком, сказала отрывисто:
   - Любить плохих детей - противоестественно. Дети - это люди. Плохих людей не за что любить.
   Марина была абсолютно честна в ту минуту и" впоследствии утвердилась в этом мнении. Инна Менделевна внимательно посмотрела на нее через толстенные линзы очков и вынесла приговор:
   - Вы - не педагог. Педагог так рассуждать не может.
   От этих слов внутри у Марины все оборвалось. Она поняла, что теперь все кончено. Практика показывала, что те, кого Збарская не считала педагогами, как правило, не доучивались до конца, - она выживала их из института, используя для этого любые методы и рычаги, включая запрещенные. Для нее в этом не было ничего плохого - ведь она боролась за интересы детей...
   А раз так уж получилось, что Марина не удержалась и ляпнула правду, что толку растягивать агонию? Обидно,