идно, конечно, но, как говорится, лучше ужасный конец, чем ужас без конца.
   - Тогда вы не должны ставить мне три, - тихо сказала она, подняв глаза и пристально посмотрев на Инну Менделевну. - Почему же три? Ставьте уж сразу два, и дело с концом. Раз я, по вашему мнению, не могу быть педагогом...
   Сказав эти слова, она пожала плечами, стараясь изобразить спокойствие, хотя сама была напряжена как сдавленная пружина. Хотелось кричать и плакать одновременно.
   Разговор происходил на кафедре психологии в пять часов вечера, когда дневные занятия уже окончились, а вечерние еще не начались. Збарская воровато оглянулась по сторонам и, не заметив ничего подозрительного вокруг, достала из сумки пачку "Беломора".
   - Вечно не разрешают курить в здании института, - проворчала она недовольно. - Вот ханжество-то... Все кругом курят, а стоит папиросу взять в зубы - привязываются.
   Она закурила, выпустив по-солдатски через толстые ноздри две струи плотного дыма, а потом внезапно улыбнулась.
   - Я не сказала, что вы не можете быть педагогом, милочка, - ухмыляясь, заметила она оцепеневшей Марине. - Я сказала только, что вы не педагог. Но школьной училкой вы, конечно, можете быть. Почему бы и нет? Наверное, вы даже будете лучше многих других.
   Она вздохнула, видимо подумав об этих самых "других".
   - У вас есть свое мнение, которое вы не боитесь высказывать, - добавила она, выкурив папиросу в три затяжки, - что для большинства ваших будущих коллег просто немыслимо. Кроме того, за время практики я заметила в вас еще одну сравнительно редкую особенность - вы очень ответственно относитесь к порученному вам делу. Тоже нечасто встречается, знаете ли. Так что три. И не уговаривайте меня, не уговаривайте. Получите вашу тройку и попробуйте что-нибудь сделать в жизни.
   Вот к этой самой Инне Менделевне Марина и собиралась обратиться за помощью. Никто лучше этой пожилой женщины не сумеет поговорить с Детьми, на