дача была выполнена, генерал кивнул
  солдатам:
   -- Первые четверо.
   Четверку самых рослых заключенных выволокли из строя и привязали к
  врытым на краю плаца столбам. Доронин подошел к крайнему из них, высокому
  детине с выколотыми на плечах большими звездами и тихо спросил:
   -- Кто похитил моего сына?
   -- Не знаю, козел, а знал бы -- не сказал, -- с перекошенным от страха
  и ненависти лицом отозвался бандит.
   Доронин ровно кивнул головой, затем, повернувшись, выхватил у
  ближайшего солдата из ножен штык-нож и одним судорожным, бешеным движением
  вспорол детине живот. Тот закричал пронзительно, жутко, дергаясь всем телом.
  Толпа ахнула, замерли многие из солдат и офицеров, стоящих в оцеплении. А
  генерала словно прорвало, вся накопленная боль и ярость вырвались наружу. Он
  отошел к следующему и, уже не спрашивая ничего, поронул неестественно белое
  брюхо бородатого верзилы. Казнь повторилась еще два раза, и от криков
  истязаемых стыла в жилах кровь. Два молодых солдата из второй цепи конвоя
  сомлели и камуфляжными мешками рухнули на асфальт, их пришлось увести. Заев
  осмотрел остальных солдат и офицеров, они держались лучше, но лица у всех
  были бледными и растерянными.
   -- Через десять минут пойдет следующая четверка! -- голосом полным
  ярости выкрикнул Доронин. Генерала пошатывало, он по-прежнему сжимал в руках
  окровавленный нож и выглядел безумным. -- И так будет до тех пор, пока вы не
  скажете, кто похитил моего сына!