и хода и по
  темноте подошли к небольшому полуразрушенному аулу. Десяток убогих домов
  приютился под высокой скалой, прикрывающей кишлак от постоянного в этих
  местах ветра.
   Офицеры шли не таясь, в полный рост. Могильный нервничал и искоса
  поглядывал на внешне спокойного генерала.
   -- Николай Васильевич, неужели вы не волнуетесь?
   -- Почему, волнуюсь.
   -- По вам незаметно.
   -- Знаешь, Паша, в этих краях поневоле становишься фаталистом. Чему
  быть -- того не миновать. Любая, самая длительная и ужасная смерть -- только
  миг по сравнению с вечностью. Я ведь родился и вырос в Таджикистане, так что
  этих людей знаю не понаслышке, а как бы изнутри. Ну вот, нас уже и
  встречают...
   Действительно, из сумрака ночи бесшумно, словно сгустившаяся темнота,
  появились люди. Их было трое, и даже в этом мраке было видно, что в руках у
  всех троих оружие. На гортанный оклик часового ответил сам Белов, потом к
  разговору подключился и Павел, в совершенстве владевший как пуштунским, так
  и таджикским и узбекским языками. После длительного разговора их повели в
  глубь кишлака. Полуразрушенные дома его были мертвы, лишь караул у одного из
  них предполагал внутри наличие жизни. Конвоиры "шурави" переговорили с
  постовым, и один из бойцов, отогнув брезентовую занавеску, исчез внутри
  дома. Белов, не торопясь, скинул с плеч рюкзак, поставил его у стены, то же
  самое жестом велел сделать лейтенанту. Вскоре посланец вернулся и велел
  сдать