ента. Могильному
  показалось, что лицо Белова приняло растерянное выражение. Может, поэтому он
  чересчур туго завязал узел, так, что телохранитель вскрикнул и к изумлению
  лейтенанта выругался по-русски:
   -- А, черт!
   -- Лешка?! Лешка, это ведь ты?! -- закричал генерал, хватая раненого за
  плечи. Тот снова вскрикнул и ответил на чистейшем русском языке:
   -- Ну что ты так, больно же!
   -- Прости! -- разжав руки, Белов встал перед раненым на колени. --
  Лешка, Лешка, ты живой?!
   -- Как видишь, -- нехотя признался парень.
   -- Я бы тебя не узнал, если бы не голос. Голос, братуха, у тебя все тот
  же.
   По лицу генерала текли слезы.
   -- Значит, ты тогда не погиб?
   -- Нет. Я один остался в живых. Успел выпрыгнуть из горящего БМП.
   -- И что потом?
   -- Потом плен, другая жизнь. Теперь я Абдалла, того, прошлого Лешки уже
  нет и никогда не будет.
   Дальше они шли рядом, тихо разговаривали.
   -- Тогда, в восемьдесят девятом, ты видел меня?
   -- Да. Я был тогда в лагере.
   -- Что же ничего не сказал, не подал знак? Я бы тебя вытащил оттуда,
  уговорил Мансура.
   -- А зачем? Я сам выбрал эту жизнь. Я ведь уже больше года жил у
  моджахедов. Когда я понял, кто мы на этой земле и зачем, решил не
  возвращаться. Принял мусульманство, женился. Сейчас у меня пятеро детей, еще
  трое умерли. Это моя плата за все, что мы натворили в Афгане.
   -- А у нас с Натальей с детьми так и не получилось. Всех докторов
  обошли,