писал о месте человека в жизни, о великом
  счастье, которое оно дает. Ни тени назидательности не было на этих
  страницах. Писал подлинный друг, горько и умно переживающий чужое
  несчастье.
   Борис никогда не видел таких писем. Он только читал нечто похожее в
  книгах. И читая, не верил, что люди могут так писать друг другу, считая
  опубликование письма неким литературным приемом. И вот он воочию
  столкнулся с этими письмами.
   - Он мне и книги дарил, - тихо сказал Чарский.
   - Ты когда видел Бурмина в последний раз?
   - Дней двадцать назад. Он ко мне приезжал, просил, чтобы я ему
  крепления для книжных полок сделал.
   - Сделал?
   Чарский вынул из того же буфета горсть никелированных пластиночек.
  Прохоров взял их в руки, покрутил. С душой было сделано, здорово.
   И вдруг мысль, словно искорка, зародилась в глубине мозга. Глушитель.
  Самодельный глушитель. А вдруг... Но Борис вспомнил письма Бурмина, и не
  дал этой искорке разгореться.
   Он посмотрел на Чарского. Тот сидел, и слезы медленно ползли у него
  по щекам. Молча плакал Чарский, по-мужски.
   Наумов, как и всякий человек, похорон не любил. После этой печальной
  обязанности у него несколько дней бывало плохое настроение. И сегодня на
  кладбище ему передалась боль и скорбь людей, пришедших проводить Бурмина в
  последний путь.
   Он знал только