зависит очень
  многое.
   - Что было... Он приехал в Гродно, с каким-то стариком
  разговаривал... Нет, не припомню... Если бы знала... Впрочем...
   Вера Федоровна встала, вышла в другую комнату. Вернулась очень
  быстро. Положила на стол вытертую кожаную папку.
   - У меня глупая привычка, я откладываю бракованные страницы. Знаете,
  лента изнашивается, отпечаток не четкий. - Она копалась в папке. И снова
  потянулись минуты, похожие на вечность.
   - Вот, - она протянула Наумову лист бумаги, - это из повести.
   Наумов взял. На листе был напечатан всего один азбац. Буквы были
  словно смазаны:
  
   <...и я опять посмотрел в окно. Вернее, какое это окно. Комната
   его - громадный круглый фонарь под самой крышей. Видимо, здесь
   когда-то находился зимний сад. И мне даже почувствовался неуловимо
   нежный запах цветов. Какой отсюда был когда-то обзор! Сейчас, правда,
   с двух сторон его прикрыли новые десятиэтажные дома, но все же я вижу
   зелень деревьев, сквозь них кусок улицы и угол дома, на котором горит
   буква <М>, начало неоновой рекламы. Сейчас он войдет. И многое станет
   ясным. То есть практически все.
   Неужели в этой комнате-фонаре я найду ответ?>
  
   Дальше строчки обрывались.
   - Этот дом в Гродно? - спросил Наумов, не веря в удачу.
   - Конечно, это я помню четко.