деревьями, чернели ямы с брустверами засохшей земли.
   Когда Казаринов оглядывал участок, то ловил себя на мысли о том, как
  много дел начинал и бросал хозяин этого дома. Вон недостроенная летняя
  кухня. Доски почернели от дождя, кирпичи печки потрескались и облупились.
  Рядом голубятня, тоже недостроенная, и валяется на земле поржавевшая
  клетка для птиц.
   На всем на этом отпечаток характера хозяина, и Казаринов подумал,
  что, видимо, покойный Сичкарь был истеричен и вздорен.
   На лавочке, тоже недоделанной, видимо, хозяин хотел придать ей форму
  садовой скамейки, сидела женщина. Она была относительно молода и
  миловидна. Только лицо у нее было какое-то странное, безвольное и мягкое.
   - Это Баранова Серафима Алексеевна, гражданская жена Сичкаря.
   - Жена она всегда жена, а штамп в паспорте - формальность, - ответил
  Казаринов.
   - Это у вас, Евгений Николаевич, взгляд широкий, столичный, а у нас в
  провинции иначе оценивают...
   - Глеб Васильевич, - Казаринов вспомнил имя Тарасова, - никакой штамп
  в паспорте не может стать гарантией нормальной жизни. А как складывались
  отношения у Сичкаря и Барановой?
   - Странно. Она в основном жила дома. Приходила к нему только
  убираться и готовить обед. Ночевала здесь два раза в неделю.
   - А как вообще характеризовался Сичкарь?
   - Ну, о прошлом его вы знаете?