ал всматриваться в темноту. В открытое окно
  глядела звезда. Она пристроилась ровно в углу оконной рамы, нестерпимо
  яркая и далекая. И ему стало как-то не по себе от ее почти белого
  холодного света.
   Лунев встал, не зажигая огня, нащупал сигареты и вышел на маленькую
  террасу. Опустился в кресло-качалку, которое когда-то привез из Будапешта.
   Что же случилось? С чего он вдруг так разволновался? Всего неделя
  осталась. Потом поездка в Софию и... Лунев затянулся сигаретой зло и
  глубоко. Разве хотел он этого? Ну, Сичкарь - сволочь, черт с ним. Он-то
  помнит, как этот полицай, спекулянт вонючий лез к Граджине. Помнит. А вот
  Бурмин... Ну что не сиделось человеку? Писал бы да фильмы делал. Так нет,
  полез в документы, начал в архивах копаться. Вот и пришлось его убрать. Он
  убил его, нет, не он, а второй человек, родившийся в нем в сорок третьем
  году. Убил потому, что не было выхода.
   Лунев понял, что убьет писателя, когда встретил Бурмина у станции
  техобслуживания.
   Бурмин посмотрел на него настороженно и холодно, не подал руки,
  говорил отрывисто и сухо. И Борис Дмитриевич понял, что эта поездка в
  Гродно что-то подсказала Бурмину. Понял, и на душе у него стало скверно и
  муторно.
   Два месяца назад на своем дачном участке он нашел сверток, в котором
  лежал пистолет, глушитель и патроны. Он сам просил их