ч ушел, он опомнился и понял, что сделал в своей
  жизни один верный поступок. Не выдал Брозуля. Сейчас иногда, когда видит
  его, основательного, неторопливого, глухая ненависть горло сжимает.
  Смотрит на него и думает: <Если бы не я, сгнил бы ты в гестаповском
  подвале>.
   Когда его, подстреленного, немцы к лесу отвезли, он опять в город
  пробрался, пришел к Брозулю. Вместе в отряд ушли.
   Нет. Не виноват он был, что эти погибли. Он же один раз оступился.
  Всего один раз. А до этого делал все как нужно и после этого тоже.
  Раненого командира партизанского соединения Холмова на себе тащил, из боя
  его вытащил. Почему же жизнь такая несправедливая? Он и работал хорошо.
  Орден получил. Все делал на благо Отечеству. Сам вину свою искупил. Сам.
  Зачем же они его нашли? Почему несправедливо так? Сколько людей погибло, а
  Рискевич этот жив.
   Он его сразу узнал, когда тот вошел в его номер в Вене. А какой
  счастливый день был, всего пять лет назад. Но, кажется, что целое
  тысячелетие прошло.
   Лунев опять закурил, затягивался глубоко и жадно, как тридцатого июня
  сорок первого, когда они, стрелки-спортсмены, приехавшие на соревнования в
  Гродно, вместе с красноармейцами отбивали атаку немцев. Лучше бы убили его
  тогда. Лучше бы убили.
   Пять лет назад он приехал на конгресс в Вену. Все складывалось как
  нельзя лучше.