нию, человека,
   который в те годы был заместителем Народного комиссара
   госбезопасности, нет в живых, а начальник главка, ответственный за
   эту операцию, тяжело болен. И я постарался написать эту сцену по
   рассказам людей, работавших вместе с ними. Представил этот кабинет, с
   занавешенными окнами, военную Москву за ними. Почему-то особенно
   запомнился рассказ моего товарища, кинорежиссера Вадима Хохловского,
   который вспомнил площадь Дзержинского именно в сорок третьем году. Он
   рассказывал мне о Наркомате иностранных дел, о магазине <Стрела> на
   улице Дзержинского, о бойцах-чекистах, несущих внешний караул у
   здания НКГБ, куда он ходил заниматься в авиамодельный кружок. О чае и
   бутербродах, которыми мальчишек бесплатно и без карточек угощали там.
   Тогда они не знали, что этот хлеб, сыр, сахар и чай отрывали
   работники аппарата НКГБ от своего не особенно щедрого пайка. Ах, этот
   сорок третий год! Я был совсем маленьким и делал формочкой песочные
   пирожные во дворе, поэтому и помнил только двор и коричневый
   сыроватый песок. Вадим Хохловский был старше меня на семь лет, и эти
   семь лет, словно семь веков, разделили нас. Потому, что он помнит
   много, а я нет.
   Наверное, те четверо ходили по московским улицам. Может быть,