, у
  него все было несколько иначе, чем у других. Он поступил в институт в
  сорок пятом. Мы знали, что он партизанил, был ранен. Но никто и никогда не
  видел его ни с орденами, ни с колодками, ни с нашивками за ранение. Он
  вообще никогда не вспоминал об этом. Ученый прекрасный. Вернее, был им.
   - Почему был, Андрей Анатольевич? - вмешался в разговор Казаринов.
   - В науке нельзя останавливаться.
   - А почему это случилось? - спросил Казаринов.
   - Почему? Сам удивляюсь. Он вообще очень изменился за последнее
  время. В нем словно какой-то стержень сломался. Был хороший ученый, и свое
  дело любил, и, конечно, хотел стать доктором, а там и член-корром... И
  вдруг все это кончилось.
   - А когда вдруг-то, Андрей Анатольевич, голубчик? - Некрасов хлопнул
  ладонью по журнальному столику. - Когда?
   - Когда? - Ефремов встал, вышел в другую комнату.
   Через несколько минут он вернулся, неся в руках толстую синюю книгу.
  На титуле были две фамилии.
   - Вот, - Ефремов положил книгу на стол, и Казаринов прочитал фамилии
  авторов: А. А. Ефремов, Б. Д. Лунев.
   - Эту книгу мы делали вместе. Здесь четыре главы Лунева, а шесть
  моих. - Ефремов задумался на минуту, погладил книгу ладонью. - Почему мы
  как соавторы не выступили в равных долях, как принято писать в договорах?
  Лунев сам отказался работать над последней главой. Пришел