нулся, слишком уж смешным был этот маленький
  белый комочек.
   Машина тронулась, щенок упал на бок, проснулся и недовольно тявкнул.
   - Молчи, дурачок, - Леня Сытин погладил его, - теперь у тебя все в
  порядке.
   - Леня, я тебя высажу у конторы, срочно объявляй машину Коробкова в
  розыск, а я нового квартиранта на постой устрою.
   Они высадили Леню у управления на улице Белинского, а сами поехали в
  Козихинский к Наумову.
   - Я за молоком схожу и потом поднимусь, - сказал шофер.
   Щенок постоял на пороге, принюхался и вошел в коридор, он повернул
  мордочку и посмотрел на Наумова, словно говоря: что стоишь, заходи. Потом,
  смешно переваливаясь, зашагал в глубь квартиры.
   Наумов зашел в ванную, снял пиджак и рубашку, обтерся по пояс
  холодной водой, потом, неся пиджак и кобуру в руках, пошел в комнату.
   В этой квартире он жил всю жизнь. Отец Наумова после фронта пошел
  служить в милицию и погиб в пятидесятом, за два дня до рождения Олега.
  Мать, учительница, после смерти мужа сильно болела и умерла, когда Олегу
  было уже за тридцать. Он так и не женился. Слишком много времени отнимала
  служба и болезни матери.
   В коридоре звякнул звонок. Вошел шофер с двумя пакетами молока. Он
  критически оглядел квартиру, словно попал сюда впервые, а не пил здесь
  чай, два дня назад вернувшись из Мытищ. И так же, как всегда,