льский понял, что она понятия не имеет, чем АМК
  отличается, к примеру, от издохшей чулочно-носочной фабрики, - точно так
  же как он, Извольский, не в силах отличить какого-нибудь Медичи от
  какого-нибудь Черчи или Донати, и это обстоятельство, вместо того чтобы
  взбесить, неожиданно развеселило его.
   Дача оказалась в точности такой, какой ее и представлял себе
  Извольский: одноэтажной деревянной халупкой в садоводческом товариществе,
  с дымком, вьющимся из трубы, необыкновенно ухоженным и оттого по осени
  почти голым участком, и толстой маленькой таксой, которая приветствовала
  незнакомую машину захлебывающимся лаем.
   На лай таксы на крыльцо вышла старушка, и Извольский внезапно
  успокоился: старушка была тоненькая и ветхая, словно полуразмытая водой
  акварель, и Извольскому сразу показалось, что они с Ириной все-таки на
  этой даче одни, а старушка - ну это уже вроде как фамильный призрак в
  стенах замка, не третий лишний и не свидетель.
   Ирина принялась объяснять бабе Насте, что приехала на машине знакомого,
  чтобы не волновать ее рассказом об аварии и прочих вещах, но баба Настя
  явно не слышала почти ничего и не волновалась, а просто улыбалась Ирине и
  Извольскому и, наверняка, даже не отличала "СААБа" от "жигулей".
   Ирина вынула из багажника "СААБа" два пластиковых пакета с едой,
  предусмотрительно переложенных ею из побитых "жигулей", и Извольский
  запоздало ругнулся, что не заехал в магазин и