иректор побрел по доскам, проложенным между раскисших
  грядок, пачкая начищенные ботинки и отвороты безукоризненно скроенных
  брюк. Он совсем забыл, что где-то рядом Москва, - ненавистный, страшный
  ему город, где не было ни одного чиновника, который не продавался, но где
  купить всех из-за их многочисленности было нельзя. И что час назад он,
  быть может, сам подписал смертный приговор глупому проворовавшемуся Коле
  Заславскому.
   У Ирины было немного детское лицо, может быть, чуть узковатое, с
  пухлыми бледными губами и твердым подбородком. По нынешним меркам в нем
  удивительно не хватало той сексапильности, которая обычно привлекала
  Извольского. Если бы смольнянку с портрета Рокотова нарядить в джинсы и
  старенькую курточку, она бы как раз оказалась похожа на Ирину, и это была
  вряд ли случайная аналогия. Молодая преподавательница казалась еще моложе
  от свойственного интеллигентам невнимания к жизни и искреннего безразличия
  к проистекающему оттого безденежью.
   Только одно до странности противоречило личику смольнянки -
  внимательные серые глаза. Извольский не привык видеть таких внимательных
  женских глаз, разве что у бухгалтеров. На Извольского глаза почти не
  смотрели. Время от времени Ирина вскидывала их, встречалась с откровенным
  и очень оценивающим взглядом директора, и тут же утыкалась носом в землю.
  Это было непохоже на привычное для Извольского поведение шлюхи и оттого
  странно возбуждало директора.