Где-то между забором и грядкой Извольский повернул Ирину к себе и начал
  ее целовать - довольно грубо, напористо, ощущая цепкими пальцами серый
  влажный свитер, а под свитером - гладкую молодую кожу. Ирина сначала
  отвечала ему, а потом, когда он полез под свитер, уперлась кулачком в
  грудь, и когда Извольский выпустил ее, закричала:
   - Прекратите!
   Извольский растерянно отступил на шаг. Ирина стояла перед ним,
  нахохлившаяся, как воробушек, в глазах ее сверкнули злые слезы, она сжала
  кулачки и закричала:
   - Как вы можете, вы так со всеми, да? Вы просто пользуетесь моей
  беспомощностью! Вы знаете, что я никогда не смогу заплатить за эту вашу
  машину! Вы знаете, что я слова не скажу, что я дрожать буду!
   Извольский стоял, как оплеванный. По правде говоря, именно что-то в
  этом роде он и думал, и теперь он видел себя со стороны - большой толстый
  хам на раскисшей грядке, человек, который забыл, как звучит слово "нет", и
  за которым побежит любая ахтарская блядь, и московская, и даже
  американская блядь - а вот чтобы наткнуться на ту, которая не блядь, надо
  было разбить тачку, потому что неблядей вокруг давно не попадалось.
   Ира еще что-то прокричала, жалобно, как сойка, Извольский повесил
  голову и вдруг сказал:
   - Извините.
   Прошел по доскам до калитки, сел в "СААБ" и уехал.
   На обратном пути он заблудился в дачных закоулках, выскочил почему-то в
  конце концов не на Калужское, а на Киевское шоссе,