а просто выдался дикий
  день, и дикая неделя, и как-то все навалилось. Следовало просить прощения
  и говорить "Я тебя люблю". Но Извольский совершенно отвык просить прощения
  у кого бы то ни было, а что касается "Я тебя люблю", - то этих слов он не
  говорил года три. В самом деле, не секретарше же Верочке их говорить,
  зазвав ее в комнату отдыха перед обедом? Правда, Вячеславу Аркадьичу не
  реже раза в неделю приходилось выступать перед большим количеством людей и
  говорить: "А теперь я хочу искренне поздравить нашего дорогого и любимого
  имярека и в знак любви и признательности..." Дальше следовали
  аплодисменты, фотовспышки, и, в зависимости от статуса имярека -
  какой-нибудь подарочный кувшинчик, фарфоровая статуэтка или даже чек. Но
  та "любовь", в знак которой дарился набор суповых кастрюль, явно не имела
  ничего общего с чувством, которое Извольский испытывал сейчас. Если бы
  человек, которому Извольский дарил вышеупомянутые кастрюли, вдруг
  испарился прямо на сцене, директор бы пожал плечами и вернулся в
  президиум. А если бы пропала Ира, это было бы... ну, как если бы
  Извольскому сказали, что объемный взрыв газа уничтожил коксохимическую
  батарею.
   - Ира, ты понимаешь, - внезапно севшим голосом сказал Извольский, - я
  должен был полтора часа назад договор подписать. О Белопольской АЭС. Я ее
  покупаю... То есть как раз не покупаю, но это неважно... Меня ждали два
  РАО. А я сюда поехал. Люди