они злые. Могут из-за сорванной встречи
  договор в корзинку выкинуть... А ты говоришь - у меня таких сто штук...
   - Отвезите меня домой, - сказала Ира, - и не трогайте, ладно?
   Извольский с беспокойством взглянул на охранника. Тот невозмутимо
  пережевывал жвачку и смотрел вперед, на дорогу, выхватываемую из темноты
  светом фар.
   - Вокруг завода что-то не то происходит, - сказал Извольский, - кто-то
  за ниточки дергает, а ниточки к чеке гранатной привязаны. Я об этом должен
  думать. А я о тебе думаю. Ты понимаешь?
   Она наверняка не понимала. Она не могла знать, что Извольский, не
  думающий о комбинате, - это все равно что голодная кошка, не думающая о
  печенке.
   Это нонсенс.
   - Я как ищейка, которой под нос табак сунули, - сказал директор. - Я...
  тебе очень плохо было вчера?
   Ирина взглянула искоса. Извольский сидел в полуметре от нее, тихий,
  грузный, в тяжелом новом пальто - откуда-то шестерки уже успели принести
  шефу обновку, и смотрел не на нее, а на собственные сжатые руки, с
  короткими пальцами и хищными нестриженными ногтями, которые вчера
  несколько раз оцарапали Ирину.
   Ирина не успела ответить.
   Две круглые фары, уже некоторое время следовавшие за "мерсом" по
  пустынной дороге, вдруг наддали и выросли. Дорога слева осветилась, в окне
  мелькнула белая нахальная "шестерка", идущая почему-то на обгон "мерса".
   В следующую секунду стекла "шестерки" синхронно поползли вниз, и в них
  выставились